Владимир Лорченков (blackabbat) wrote in md_literature,
Владимир Лорченков
blackabbat
md_literature

НЕ ЗАБУДЬТЕ ВЫКЛЮЧИТЬ (с) Сергей Дигол

"Не забудьте выключить"

И с восьмой попытки замок не поддался.


- Руки замерзли, - соврал Пантелеймон и, сбросив рукавицы прямо на снег, энергично потер друг о друга ладони.

- Все-таки три года прошло, - тихо добавил он, на этот раз чистую правду.


Разговаривал Пантелеймон с входной дверью одноэтажного дома из красного кирпича, под крышей которого удобно, словно так и было задумано, расположилось ласточкино гнездо, пустовавшее, в отличие от дома, всего-то до ближайшей весны. Ключ, намертво заклинивший в скважине навесного замка, Пантелеймону Берку отдал сосед - Богдан Челарь, вот уже три года как обосновавшийся в Италии. С тех пор Богдан не то что не наведывался в родные Мындрешты - он и позвонил-то всего однажды.

- Ты заходи иногда, - попросил Челарь вечером накануне вылета, подливая Пантелеймону в глиняную кружку темное, как кровь, вино, - время, сам знаешь, какое...

Пантелеймон был односельчанином Богдана и в дополнительных разъяснениях не нуждался. Его и самого, бывало, будил по ночам звон бьющихся стекол - звуковое сопровождение очередного разграбления очередного дома. Мындрештские дома сиротели на глазах - словно в селе прописался торнадо, выхватывающий одного жителя за другим и изрыгающий их то поодиночке, а то и целыми семьями в Греции ли, в Испании, в Португалии или в России - одним словом, там, где был хоть какой-то шанс зажить по-человечески. В Мындрештах такая возможность таяла как мартовский снег на заброшенном молдавском поле.

- По данным всесоюзной переписи населения, в 1989 году в Мындрештах проживало шесть тысяч четыреста пятьдесят два человека - сказал Пантелеймон, а Богдан горько вздохнул и понимающе закивал головой.

Столь подробной осведомленности Пантелеймон был обязан книге "Молдавская ССР в цифрах", которую он как-то взял на недельку в сельской библиотеке, да так и не вернул. Страницу с единственным во всей книге упоминанием родного села он вырвал и, подчеркнув карандашом соответствующее предложение, прикрепил листок канцелярской кнопкой к стене. Иногда, натыкаясь на пожелтевшую страницу, Пантелеймон менялся в лице и доставал из-под кровати бутылку водки.

- Дожили - горестно шептал он, глядя в окно на опустевшее село и, ухнув, залпом выпивал из заляпанного стакана.

Вино Пантелеймон употреблял только по большим праздникам, да и то, если угощали. Обычно это случалось на Святого Василия, Святого Андрея, на Пасху и Родительский день. Девятого августа, в день Святого Пантелеймона, угощал он сам, загодя покупая два десятилитровых бутыля душистого муската у Богдана Челаря, который, в свою очередь, ничего кроме вина не признавал. При коммунистах - не тех, что доразворовывали страну после народнофронтовцев и аграриев, а при прежних, советских, Пантелеймон и сам делал вино: каждую осень и никак не меньше шестисот литров.

- А сейчас что ж? - спрашивал он у окон домов, более не отвечавших, как в прежние времена, приветливыми лицами хозяев, продававшими Пантелеймону виноград.

Своего виноградника у Берку никогда не было, да и откуда виноградник у механизатора, с рассвета вкалывающего на родной колхоз? К собственным участкам в Мындрештах всерьез относились лишь те, кто формально не имел отношения к сельскому хозяйству, но в ком, однако, свербел такой же крестьянский инстинкт, как и во всех остальных. Учителя и каменщики, фельдшеры и члены сельсовета - все те, у кого Пантелеймон покупал виноград, легко разменяли родину на унизительную, но сносную жизнь за границей, так что переход на регулярное потребление водки был в какой-то степени вынужденным. Конечно, виноград можно было украсть с колхозных плантаций, да только колхоз вот уже лет тринадцать как развалился, а на месте колхозного поля выросли ровнехонькие, словно шеренги президентского полка, виноградные посадки, огороженные колючей проволокой, за которой прогуливались угрюмые амбалы с автоматами наперевес.

Впрочем, перейти на горькую Пантелеймона вынудил отъезд не только поставщиков винограда, но и собственной семьи. Жену Серафиму, вычищавшую от навоза коровьи стойла в Испании, Пантелеймон не видел с девяносто девятого. Еще через год к матери присоединилась Виорика, единственный ребенок Пантелеймона и Серафимы, улетевшая при первой же возможности - по достижению восемнадцати лет и приуроченного к этому событию получению загранпаспорта.

- Как я буду без вас, - шептал Пантелеймон в кишиневском аэропорту, провожая взглядом проходящую через проем металлоискателя дочь.

Слезы навернулись на его глаза - Пантелеймону стало безумно жаль себя.

Вскоре из Испании пришло письмо. Серафима спешила обрадовать супруга, сообщив, что Виорика славно устроилась в городе Сарагосе и что даже собирается замуж. В качестве доказательства в конверт была вложена фотография, увидев которую, Пантелеймон не узнал собственную дочь. На ногах Виорики, сфотографированной вполоборота, были сетчатые чулки, переходившие в очень короткую миниюбку, из-под которой выглядывали - вот срам-то - массивные ягодицы, которые Пантелеймон раньше как-то не замечал. Сорочка на дочери была застегнута начиная с третьей пуговицы и, заметив в районе бюста две бесстыдно выпячивающие точки, Пантелеймон покраснел, а еще сделал вывод, что Виорика заснята без лифчика. Дочь стояла между двумя державшими ее за талию мужиками: одни - пожилым, с седыми висками и выдающимся животом и другим - помоложе и постройнее, с усами, перерастающими в бакенбарды и с тщательно приглаженными назад волосами. "Антонио, мой жених", прочел Пантелеймон на обороте карточки и, перевернув фото, стал внимательно разглядывать мужчин, пытаясь определить, кто же из них Антонио, а кто жених.

Фотография, вопреки замыслу Серафимы, расстроила Пантелеймона. "Совсем уже большая", подумал он о дочери и еще - о том, что старость не за горами. Шумно вздохнув, Пантелеймон бросил фотографию на стол и полез под кровать - за очередной бутылкой.

"Нельзя, нельзя падать духом", подумал он, наливая водку в стакан.

Да и повод выпить был. В тот же день кроме письма Пантелеймон получил от жены денежный перевод - пятьсот евро.

ххх
- Алло! Богдан! Ты, что ли, брат? Ну, обрадовал! Здорово, сосед! Хо-хо! Как ты там? Алло! Алло! - орал в трубку Пантелеймон, хотя слышимость из Вероны была намного лучше, чем из Кишинева и уж тем более из Теленешт - районного центра.

Впрочем, эмоции Пантелеймона были объяснимы - слышать Челаря ему пришлось впервые за три года. И в первый раз за три года он вспомнил о просьбе соседа.

- Конечно, захожу! На днях вот подмел! - продолжал он кричать, бегая глазами по комнате и лихорадочно вспоминая, куда подевал ключ, - Серко? Подкармливаю, а как же! Прожорливый, зараза! Да говорю же, нормально все! Ты-то как?

Оказалось, не очень. Корнелия, супруга Богдана, к которой, он, собственно, и улетел в Верону, вот уже несколько лет как сожительствовала с итальянцем, продавцом недвижимости, в дом которого она попала для ухода за парализованной тещей. Со смертью тещи, по-видимому, обладавшей сильнейшим влиянием на зятя, с итальянца словно свалились оковы и, окрыленный, он поспешил освободиться и от тещиной дочери. Корнелия, женщина глупая, но обладавшая звериной - истинно женской - интуицией, прочувствовала диспозицию с первых же дней пребывания в доме, и к моменту кончины подопечной предприняла все от нее зависящее, что сделать развод хозяев неизбежным. Не ожидала она лишь одного - что Богдан, ее законный супруг, которого и в Кишинев-то было не выманить, возьмет вдруг, да и объявится промозглым январским утром под окнами дома, адрес которого она зачем-то надиктовала ему по телефону и простить себе, дуре, этого не могла.

...В зале суда Корнелия рыдала так, что заглушала свидетелей, общественного защитника и даже прокурора. Ей было очень жаль мужа - небритого и осунувшегося, недобро смотревшего на нее с banco degli imputati (скамья подсудимых - ит.). Напрасно успокаивал Корнелию ее итальянец: переводя замутненный взгляд с мужа на любовника, голубые глаза которого теперь особо выделялись на фоне черных мешков - верного признака сотрясения мозга - она впадала в такое безутешное состояние, что судье приходилось несколько раз удалять несчастную из зала. Тем не менее, заявление свое итальянец не отозвал, опасаясь, что этот сумасшедший молдаванин только и ждет, чтобы убить его, на этот раз окончательно. Да и зачем ему было отзывать заявление - Корнелия-то ни о чем таком не просила.

- Я неделю как освободился! - кричал в трубку Богдан, хотя слышал Пантелеймона так же безупречно, словно звонил в Геную или в Палермо, - и у меня билет на самолет! На четырнадцатое! Пантелеймон, а я точно холодильник выключил? Поверишь, все три года в тюрьме мучался, не мог вспомнить. Алло, Пантелеймон! Слышно меня? На четырнадцатое билет, слышишь? Пантелеймон! Алло!

Пантелеймон молчал - он изучал настенный календарь.

Четырнадцатое февраля! Получается, ровно через неделю. А через пять дней, двенадцатого, Пантелеймон летит в Барселону. К жене и, стало быть, к дочери: из Барселоны, писала Серафима, до Сарагосы рукой подать.

- В Барселону, - с удовольствием произнес он и, отворив калитку, шагнул во двор соседского дома.

Собаки, к счастью нигде не было, иначе, подумал Пантелеймон, наголодавшийся за три года пес наверняка оттяпал бы ему полноги, а то гляди и чего поважнее. Подле конуры валялась цепь без ошейника: видимо, наскулившись на голодный желудок, Серко из последних сил сорвался с привязи и дал деру с родного двора. Что лишний раз доказывает: собаки и впрямь похожи на своих хозяев.

Чтобы попасть в дом, пришлось повозиться. Висячий замок совсем заржавел и, как Пантелеймон не старался, ключ не поворачивался, словно был и не от этого замка.

- Руки замерзли, - сказал Пантелеймон и, сбросив рукавицы прямо на снег, энергично потер друг о друга ладони, - все-таки три года прошло.

И, несмотря на боль в пальцах, решил не отступать.

- В Барселону, - повторил Пантелеймон и, расплывшись в улыбке, стал похож на кота, раскинувшегося на крыше под первыми весенними лучами.
Смачно харкнув прямо на замок, он развернулся и решительно зашагал прочь.

К себе домой - за монтировкой.

ххх

Так, вроде ничего не забыл.

Две пары трусов и две - носков. Одна рубашка с коротким рукавом - желтая, без двух пуговиц на животе и одна с рукавом длинным - в клетку, фланелевая. Жарко, наверное, летом во фланелевой, ну да ничего. Другой рубашки с длинным рукавом все равно нет.

Два свитера и пара джинсов, севших после стирки: пока живот не подберешь, не влезешь. Но и это ерунда, да и новый ремень покупать не надо - старый-то совсем износился. Да, и пара сандалий, это если не считать ботинок, что на ногах. Ну и остальное, во что одет, включая дубленку и кепку с эмблемой мюнхенской "Баварии". В общем, никакого огромного, на колесах - еще чего - чемодана, несмотря на то, что лететь за границу и, скорее всего, навсегда.

Пантелеймон еще раз сунул нос в кулек с одеждой и, пересчитав вещи, положил его на стул у входной двери. Из другой мебели в комнате оставался лишь стол без скатерти и кровать без матраса, без подушки и без одеяла. Берку довольно крякнул. Впервые за много лет к нему вернулось чувство гордости за то, что он молдаванин.

"Ну хитер, ну молодец", думал он о себе, потирая руки.

В прошлый раз эту гордость он испытывал в девяносто третьем, когда, жмурясь от слепящих лучей, смотрел на солнце сквозь зажатую в дрожащих пальцах купюру достоинством в один лей.

"Вот она, независимость!", восторженно думал Пантелеймон, ликуя от вида излучавшего неземное свечение молдавского господаря Штефана. Господарь виновато смотрел с купюры куда-то в сторону и вверх.

В отличие от полусотни односельчан-горлопанов, которые в конце восьмидесятых пешком - хотя с транспортом тогда еще проблем не было - с песнями, вином и транспарантами топали аж до самого Кишинева на митинги Народного фронта, Пантелеймон Берку как дважды два понимал, что словами, пусть многократно усиленными репродуктором, самостоятельности не добиться. Не мог он понять другого: почему другие этого не понимают.

- Вот ты кричишь: "Русские, убирайтесь вон!", а перестанет Москва выдавать нам рубли, тогда что делать будешь? - спрашивал он Адриана Василиу, усатого тракториста с темно-шоколадным, от многодневного стояния на бурлящей площади, лицом.

- Уеду на заработки в Россию - не моргнув глазом, ответил Адриан и обещание свое сдержал. После распада Союза и развала колхоза, не дожидаясь более тяжелых последствий, Адриан рванул на нефтяные месторождения Тюмени и даже, поговаривают, принял российское гражданство.

"Страна считается оккупированной, пока ее территория занята вражескими танками, или пока ее граждане используют в качестве официального платежного средства валюту иностранного государства". Пантелеймон вычитал эту фразу в восемьдесят девятом в газете "Гласул". Потрясшее его предложение Берку обвел карандашом, а заметку вырезал и прикрепил кнопкой к стене. Когда карандашные линии на газетной вырезке почти слились с буквами, а буквы - с пожелтевшим фоном, Пантелеймон заметку сорвал, тем более что статья в "Гласуле" достоверностью прогноза не отличилась: оказалось, что с введением собственной валюты происходит не укрепление государства, а массовый отток населения, так что новая страница - из "Молдавской ССР в цифрах" - пришлась как нельзя кстати.

Но сейчас подзабытое чувство вновь распирало душу Пантелеймона. А когда его душа расширялась, у Пантелеймона, по какой-то загадочной физиологической закономерности, раздувались и ноздри.

"Ну хозяин, ай да молдаванин!", думал Берку, шумно выдувая воздух из ставших гигантскими ноздрей и поглаживая толстенный фотоальбом, лежавший на столе.

В альбоме за его, Пантелеймона, фотографиями - отдельно и с женой, с женой и с дочерью (до чего очаровательный был ребенок!), за фотографиями собственных родителей, родителей жены, за фотографиями дяди Пети и тети Марианны, погибших в аварии, за фотографиями каких-то теток жены, один бог знает, как их зовут, за фотографиями нанашей - Гали и Тудора, живших счастливо и спившихся в один год, за фотографиями соседей, рассеявшихся, как сон - кто за границу, а кто - на тот свет, за фотографиями застолий, курортов, колхозных собраний с вручением Пантелеймону вымпела "Отличнику соцсоревнования", и еще - за фотографиями десятков, сотен совершенно незнакомых людей, остававшихся в памяти только благодаря этим самым фотографиям, - притаились, круглым счетом, тридцать две тысячи евро, девятнадцать с половиной тысяч долларов и восемьдесят восемь тысяч леев.

Был, конечно, риск, что на таможне заинтересуются странным грузом - часто ли через границу семейные альбомы везут - да только пересылать все состояние супруге Пантелеймон не решился. Уж слишком много мужей были брошены обжившимися на вольных хлебах женами, и бедняга Богдан был далеко не первым в этом списке. Собственно, потому-то Пантелеймон и отказался продавать альбом, за который, между прочим, предлагали пятьдесят лей. А что - кожаный переплет, чеканный медальон с красным камнем посередине обложки - наверняка можно было сдать, и не за пятьдесят, а за все двести пятьдесят леев в какой-нибудь из антикварных магазинов Кишинева.

"В Испании продам", решил Берку и вышел на улицу - подышать морозным ночным воздухом. Часы показывали полтретьего, но спать Пантелеймону было никак нельзя. Ровно в три приедет такси, заказанное аж за триста леев из райцентра, чтобы самое позднее к пяти-полшестому быть в кишиневском аэропорту. В Будапешт, город-привал на пути в Барселону, самолет вылетает в семь пятнадцать, посадка завершается за сорок минут до отлета, да пока доедем, да таможенный контроль...

Сделав несколько глубоких вдохов, Пантелеймон вернулся в дом.

- Ну, прощай, - пробубнил он и оглядел пустую комнату. В других комнатах тоже было пусто, да так, что эхо отвечало в полный голос даже скрипящему под ногами полу.

Пантелеймон продал решительно все. Все на что нашелся покупатель. Вещи, на которые охотников не нашлось, Пантелеймон продавал за бесценок - он очень торопился поплотнее наполнить альбом.

Теперь, глядя на распухшую фотоколлекцию, страницы которой касались друг друга только если альбом придавить задницей к табурету, Пантелеймон гордился тем, что он молдаванин.

"Вот она, независимость!", подумал Пантелеймон. Пройти бы только таможни, а там... Райская страна, беззаботная жизнь, и пусть жена что-то вякнет - вычищать ей коровье дерьмо до конца своих дней!

Перевязав альбом веревкой крест-накрест, Пантелеймон отправил его в кулек - в компанию к одежде. На столе оставались деньги на такси, билеты на самолет и загранпаспорт.

И еще - конверт, запечатанный и аккуратно подписанный.

ххх

"В Барселону", радостно затрепетало в груди Пантелеймона и он швырнул изуродованный монтировкой замок в угол комнаты. Снег таял, стекая с ботинок грязными струйками прямо на ковровую дорожку.

Какие все-таки красивые названия: Барселона, Сарагоса, Валенсия, Мальорка. Разве в этих городах могут плохо жить? И куда нашим Мындрештам до них? Нет, только вслушайтесь: Бар-се-ло-на! Это же музыка, звуки цимбалы, пение канарейки - Серафима писала, что эта птица в Испании чуть ли не в каждом доме.

В доме Богдана было аккуратно: будто кто-то невидимый - неужели домовой? - следил за порядком все три года. Даже пыли не заметно.

Холодильник!! Черт, он работал - тихо, как и полагается итальянскому холодильнику, но все же работал. Пантелеймон выдернул штепсель и усмехнулся - все-таки в тюрьме Богдан переживал не зря.

В большой комнате Пантелеймон сразу направился к серванту - освобождать его от чешского хрусталя. Посуды было очень много - без большой коробки никак. Такая, из-под телевизора, была - он вспомнил - в погребе, хоть бы мыши не погрызли. Пантелеймон матюгнулся: хочешь не хочешь, а снова придется идти домой.

- Домнул (господин - молд.) Челарь?

Пантелеймон вздрогнул и присел на корточки.

- Дом номер девять?

Это еще кто? Соседи выследили?

- Эй, хозяин!

Да какие соседи? Все село в курсе, что Богдан Челарь в Италии.

- Есть кто живой? Э-эй!
- Не надо стучать, я уже иду.

И Берку, щурясь от света и поигрывая монтировкой, вышел на крыльцо. На скамейке у самого окошка сидел плотный детина в синем комбинезоне и резиновых сапогах до колен.

- Домнул Челарь? - повторил он и смерил Пантелеймона недоверчивым взглядом.
- Да. То есть нет. То есть...
- Будем отрезать, - сказал мужик в комбинезоне и достал из нагрудного кармана пачку сигарет.

Берку крепко сжал в руке монтировку.

- Что отрезать? - спросил он и глотнул слюну.
- Дом от электричества, конечно, - уточнил мужик.

Он закурил и, выдохнув облако дыма, показал на синий, под цвет комбинезона, фургон за воротами:

- «Юнион Феноса» (молдавско-испанское предприятие, владеющее электрическими сетями в Молдавии – прим. авт.) Районное отделение Теленешт.

Слава богу! Не полиция и не бандиты? Ффу! Пантелеймон тихо, чтобы мужик не услышал, перевел дух. Феноса, говоришь? Здоровый, гад. Феноса... За имя сойдет. Круглое такое имя. Ну точно, вылитый Феноса.

Тогда, может...

- Как так отрезаете? - завопил вдруг Пантелеймон, - это еще что за новости?
Феноса был явно готов к такому повороту разговора. Он даже не взглянул на монтировку, только достал из кармана какую-то бумажку.

- Четыре тысячи семьсот шестнадцать леев (450 долларов США. - прим. авт.), - лениво прочел он, - ваш долг за три года и четыре месяца. Ведь это вы - Челарь Богдан Васильевич?

- Вот сука, - стукнул себя ладонью по лбу Пантелеймон и уселся прямо на крыльцо.

- Не понял, - приподнялся в свою очередь Феноса.

- Да Челарь этот ваш... вот урод, а!

И положив монтировку рядом с собой, Пантелеймон доверительно повернулся к мужику в комбинезоне.

- Понимаешь, я дом у него купил. Неделю как. Дом-то, видишь какой, - он постучал кулаком по стене, - добротный, теплый, семь лет всего дому. Да и внутри просторно, не то, что у меня. Я ведь сосед Богдана. Да во-о-он мой дом, где антенну ветром погнуло, все никак не поправлю, видишь?

Феноса оторвал зад от скамейки и, кивнув, словно поняв, о каком доме речь, снова сел.

- Все, бля, продал - заскулил Пантелеймон, выдавливая кулаком слезу из правого глаза, - ковры, мебель румынскую, телевизор, все! Да если бы только продал, хрен купил бы! Жена, знаешь, сколько лет, спину за границей гнула? Знаешь, что, брат? Пошли-ка ко мне, а? Пойдем, пойдем! Увидишь, до чего, суки, простого крестьянина довели. У меня и водка есть, а?

И он с жаром схватил мужика за рукав.

- Да какая на хуй водка? - вскочил Феноса, одергивая руку, - мужик, я дом от-клю-чать буду и мне насрать, чей он - твой, Челаря этого гребаного! Вы заебали уже, по восемь, блядь, десять лет не платите! Уедет в Грецию, сидит там, блядь, на шее у жены, пока та ебется со всеми подряд! Ну и пиздуй себе, но за электричество плати! Мне зарплату кто - жена Челаря твоего платить будет? Процент с отсоса, блядь? Тогда отключайся на хуй от сети и езжай себе в Грецию, в Италию или в эту, как ее...

- Он холодильник забыл выключить...

- Кааакой холодильник? - Феноса почти прижал свой нос к носу Пантелеймона и, сверкая глазами, орошал его слюной и окуривал запахом ядреного табака.

- Хороший. «Индезит». За две тысячи отдам.

- Чего? - сразу обмяк Феноса и отступил назад, как от сумасшедшего отшатнулся.

- Индезит, говорю. Итальянский холодильник, - Пантелеймон говорил тихо, мысленно умоляя руку с монтировкой не предпринимать самостоятельных действий. - Хозяин почти не пользовался. Такой в магазине семь тысяч стоит, я в Кишиневе видел.

- Да ты чего, мужик? - застыл Феноса с широко разведенными руками - в положении, одинаково удобном как для сердечных объятий, так и для внезапного удара в челюсть.

- Дайте хотя бы пару деньков, я еще кое-что продам. Долг верну, клянусь дочерью. Говорю же, дом купил, поистратился весь...

Бросив ставший внезапно тоскливым взгляд на фургон за воротами, Феноса кашлянул и вытянул шею, заглядывая в открытую дверь дома.

- А кроме холодильника? - вполголоса поинтересовался он.

- Да ты заходи, присмотрись - потоптавшись на крыльце, по-хозяйски ступил в дом Пантелеймон и жестом пригласил Феносу сделать то же самое, - деньги с собой?

ххх

Долбануть бы его, урода, дверцей по башке, пока вылезает из машины!

- Я же просил не опаздывать, ровно в три просил же!

Пантелеймон с ненавистью швырнул кулек в багажник такси. В кульке была завернутая в газету колбаса, буханка хлеба и кусок брынзы в целлофане. Водку не взял - куда с водкой через таможню! Другой кулек - с одеждой и семейным фотоальбомом, он бережно положил на колени, усевшись на заднее сиденье забрызганной грязью "Волги".

- Так всего же на пятнадцать минут, - заискивающе улыбнулся в зеркало заднего вида шофер, яростно включая заднюю передачу.

- Вот потому-то кругом такой бардак - назидательно поднял палец Берку, - там пятнадцать минут, здесь пятнадцать леев - и нет страны.

- Может музыку включить? - таксист не был настроен выслушивать двухчасовые нравоучения явно занудного пассажира.

- Только веселую - строго сказал Пантелеймон.

- А как же - обрадовался таксист и врубил радио на полную громкость.

"Д-ля кого-то п-росто лётная погода, а вэдь это п-роводы люб-ви", окутало Пантелеймона облако бархатистого кавказского баритона.


- Нет-нет, оставь, - остановил он потянувшегося было к приемнику таксиста, решившего, по-видимому, что Кикабидзе недостаточно весел, - хорошо поет.

И Берку закрыл глаза.

Странно, подумал он, вот уезжают люди, бросают дома, даже семьи и их как будто и не было. Никто и не вспомнит. Ну не вспомнил же Пантелеймон о своем обещании Богдану. Да и о самом Богдане, если честно, напрочь забыл.

А вот Пантелеймона будут помнить. Долго будут, думал Пантелеймон.

И всего-то дел - надо просто успеть оставить о себе память.

За себя Пантелеймон был спокоен - он успел.

До приезда такси он успел добежать до сельской почты и опустить в почтовый ящик письмо.

ххх

Участковому села Мындрешты, Теленештского района
домнулу (господину - молд.) сержанту Пынтя Ю.А.
от жителя села Мындрешты, Теленештского района
домнула Берку П.Т.

Заявление

Довожу до вашего сведения что сегодня 11 февраля 2007 года около 9.15 утра я случайно стал свидетелем разбойничьих бандитских действий в отношении дома моего односельчанина домнула Челаря Б.В. Незаметно проходя мимо дома домнула Челаря Б.В. я случайно заметил у ворот фургон с надписью Юнион Феноса номер машины TL AE 326.

Еще я заметил двух человек в синих комбинезонах одетых и выносивших из ворот холодильник, ковры, сервиз чешский, хрустальную люстру, сервант даже. это все что я успел заметить. не знаю может выносили еще что-то но я уже ушел потому что торопился в магазин. Мне уезжать надо и надо продуктов на дорогу. Вы не подумайте что я сразу не заявил. Сейчас время такое убьют за десять лей (1 доллар - прим. авт.) не моргнут. А кто же тогда выведет на чистую воду? Кто так сказать окажет содействие? Вот я и сделал вид что не заметил и что меня не заметили.

Но зато могу описать фоторобот. Один бандит среднего роста с меня ростом. У меня я измерялся в республиканской больнице в Кишиневе в 2003 г. когда у меня были камни и сказали ваш рост домнул Берку сто семьдесят шесть. В паспорте я специально посмотрел 178. А врачам я доверяю хотя с меня за операцию взяли четыреста шестьдесят леев и еще свои лекарства. а в паспортном столе в Теленештах на меня просто посмотрела женщина и сказала где-то сто семьдесят восемь, как таких только берут в паспортный стол возмутительно! Этот первый бандит он такой же почти но здоровый очень. даже толстый. это чтобы точнее портрет нарисовали у вас там в компетентных органах. Небритый. Лицо злое когда злится и карие глаза. Курит я не заметил какие сигареты но плохие. У меня алергия на сигареты и я в них не разбираюсь а врач сказал у вас говорит алергия и с вашими легкими только курить сразу на кладбище. Так что говорит хорошо что не курите. вы очень больной человек. Но запах я чувствую всегда даже издалека. А так я даже не подходил чтобы меня не заметили и я сразу понял что-то тут не то. Все знают что богдан в Италии то есть я сразу сообразил. Да я сообразил! это посторонние может даже бандитские выходки я сообразил и сразу так и подумал. Второй тоже был и я хорошо помню. Молодой пацан еще совсем худой конечно. тоже конечно в комбинезоне синем и в сапогах, сейчас грязь ночью подмерзнет а утром-то оттаивает и вообще это у инспекторов Юнион Феносы такая униформа что ли. Ну вы сами знаете не мне вас учить. Не знаю не мне вас учить это не мое дело конечно и я очень извиняюсь домнул сержант что вас учу но я бы домнул сержант по номеру машины стал искать. Вы поищите надо бы обыск провести у этих пидарасов. Это же надо дожили. Я так думаю это бандиты переодетые еще оделись бы в вашу форму с погонами домнул сержант и тогда совсем беспредел. Надо както решать это все! Я не знаю я бы сам свидетелем первым на суде а так жена вызов прислала куда я сейчас. Я восемь лет жену не видел дочка замуж собирается и прислала карточку с женихом.

Примите пожалуйста все меры какие оперативные у вас есть. Нельзя же допустить! И это у нас в селе где в 1989 году население составляло шесть тысяч четыреста пятьдесят два человека. А сейчас куда не посмотришь! Так все разбегутся в Грецию а там жена отсасывает и дочка блядует и с жопой фотографируется. Вы не подумайте у мена моя Серафима на ферме и я тоже буду честным трудом работать и пользу приносить. Но у нас же невозможно! Это как же домнул сержант надо было постараться? Колхоз развалили, фермы разворовали стекла по ночам бьют и среди бела дня грузят в фургон. Да что же это как же! Ни тебе работы ни денег и даже на леи эти ни хера не купить. А посмотреть в глаза простому крестьянину боятся а он между прочим двадцать два года с половиной гнул в колхозе спину и был отмечен партией и правительством а теперь стоят пидарасы с автоматами охраняют. А чьи я спрашиваю поля? Вы от кого от народа охраняете а нет чтобы расстрелять из автоматов капиталистов которые вас держат как собак на привязи и жируют и будут вашим детям копейки платить и веревки вить. Это же надо так развалить! Вот она независимость-то!

Я вас всегда уважал домнул сержант и вы знаете и очень лично очень прошу домнул сержант примите меры. Богдан такой человек все село уважает а нет чтобы кто присмотрел за домом пока человек в беде. Так всю республику растащат вы и бровью моргнуть не успеете.

Пантелеймон Берку анонимный свидетель»

КОНЕЦ
Tags: молдавская литература на русском языке, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments