Владимир Лорченков (blackabbat) wrote in md_literature,
Владимир Лорченков
blackabbat
md_literature

Categories:

"Серенький волчок" (новый рассказ Владимира Лорченкова)

СЕРЕНЬКИЙ ВОЛЧОК

-//-

- А теперь перед нами выступит хор поэтических блядей! - воскликнул молодой человек в очках.
- Но вы особо не заморачивайтесь, это же всего лишь бляди, - сказал он.
- Как говорится, я лучше блядям подавать буду ананасную воду, - сказал он.
- А как там дальше, я уже не помню, - сказал он.

Зал, не обращая внимания на конферансье, гудел.

- Даня, Даня! - крикнул вдруг кто-то из гущи мата, дыма и перегара.
- А бляди-то при понятиях? - спросили конферансье.
- Самые, что ни на есть, понятийные, поэтические, - сказал конферансье.

Ушел со сцены. Место его заняли примерно пять-десять — у присутствующих в глазах двоилось, - девушек с нервными лицами и решительными глазами. Они были бы похожи на двадцать шесть бакинских комиссаров, подумал сценарист Лоринков, не будь их на шестнадцать-двадцать меньше, будь они мужчинами, и живи они в Баку. То есть, девчонки ну никак не были похожи на двадцать шесть бакинских комиссаров. Поняв это, Лоринков покачнулся на стуле, и выпил еще водки. Девушки, взявшись за руки, стали нервно говорить по очереди.

- Если сегодня где-то зажегся свет.
- Значит его погасит Путин, - читала одна.
- Он придет, поглядит внимательными глазами палача.
- B погасит свет, - читала она.
- Путин, Путин, Путин.
- Проклятье России как Распутин! - читала она.
- Только без бороды и зовут Володя,
- А не Григорий и с бородою, - читала она.
- О, сколько крови в глазах государственных шлюх,
- Сколько муки в глазах отставных палачей, - читала она.
- То есть блядь, пардон, попутала, - сказала она под сочувственное молчание зала.
- Свет погас, мир цепенеет в темноте первобытного ужаса.
- Это Путин пришел и щелкнул выключателем, - читала она.
- Просто сделал щелк и мы все трусливо молчим.
- Пока где-то в Уренгое трахаются с нефтью нефтянники, - читала она.
- А дальше я забыла, - сказала она.

Зал зааплодировал. Крепко нетрезвый Лоринков краем уха уловил обрывки фраз. «...циальная поэзия... хули бы не... ГБ и фонд Сороса... спайка, она в трубах, а матка то совсем друго... завтра в стоке? говорят, один джинс...и лирой музу я успешно возбуждал...». Лоринков глянул на левую руку. Та сильно дрожала. Лоринков увидел, что на его руку глядит какой-то москвич в цветастом чулке на голове. Взял ножик с соседнего стола — на своем ему резать было нечего, - и пришпилил ходуном ходившую руку. Выпрямил спину. Раздул ноздри.

«Перфоманс, перфоманс, ебана в рот», зашептались в зале.

Заговорила следующая девушка:

- Я проснулась, причесалась, поссала, - сказала она.
- Почистила зубы, вымыла руки, нанесла макияж, - сказала она.
- Выпила триста граммов кофе, снова поссала, - сказала она.
- От кофе ведь постоянно хочется ссать, - сказала она.
- Ссать и не спать, - сказала она.
- Я собрала сумку, придумала это стихотворение, - сказала она.
- Записала его на бумаге, сунула в кармашек сумки, - сказала она.
- Между прокладкой и счетом за электричество, - сказала она.
- И приехала в клуб «Билингва» читать этот стих перед пьющей публикой, - сказала она.
- Чтобы потом курить крепкие сигареты, пить кофе, слушать других поэтов, общаться, - сказала она.
- И вернуться домой на метро, - сказала она.

Вздохнула. Помолчала. Зал зааплодировал. Лоринков выдернул нож из руки и стола и осуждающе покосился на публику. Он не любил, когда поэтов перебивали.

- Хули вы ее перебиваете? - спросил он публику.
- Она сейчас будет читать свое стихотворение, - сказал он.
- Володя, - сказала конферансье.
- Это и было стихотворение, так тебя разэтак, - сказал он.
- Это блядь верлибр, - сказал он.
- Молдаване гребанные, - сказал он.
- Как же вы меня заебали уже, - сказал он.
- Ты вымыл стаканы? - сказал он.

Сценарист Лоринков, вечерами подрабатывавший мытьем стаканов в клубе «Билингва», покраснел, заткнулся и пошел мыть стаканы под равнодушными взглядами москвичей. Покидая помещение, он услышал, как читает последняя девушка:

- Я сегодня нарядилась, прыг да прыг да хлоп да хлоп.
- В нашем доме появился замечательный холоп.
- Он и скот пасет и косит, и играет на трубе.
- У меня от его вида - потеплело все в пизде!

Зал взорвался аплодисментами.

ХХХ

… встав у стойки, Лоринков налил себе еще выпить.

- Хочешь пить? - спросил его бармен.
- Да, - сказал Лоринков.
- Так выпей воды, - сказал бармен.
- Я не собака утолять жажду водой, - сказал Лоринков.
- Все-то ты украл, - сказал бармен, и заставил Лоринкова вернуть мелочь в кассу.
- Даже этот ответ и диалог, - сказал он.
- Я постмодернист, - сказал Лоринков.
- Мне можно, - сказал он.

Поглядел на руки. Алели шрамы. Дрожали пальцы. Левая рука так вообще все дергалась, кисть ходила, как у капитана в фильме про рядового Райена. Да еще и рана начала синеть по краям.

Лоринков поправил воротник рубахи правой рукой, потянулся к бутылке.

- У тебя жена, дети, есть? - спросил бармен.
- Да, - сказал Лоринков.
- У тебя дома дети, жена, а ты тут такой хуйней занимаешься, - сказал бармен.
- Заткнись хуйло, - сказал Лоринков
- Что за хуйня у тебя с руками? - сказал бармен.
- Натер, - сказал Лоринков.
- Дрочил, что ли? - спросил бармен.

Лоринков, не размахиваясь, ударил того бутылкой в висок. Бармен недоуменно глянул на помощника, прицелился, размахнулся, и только тогда упал, отключившись. Лоринков выпил еще. Случившегося не заметил никто, потому что в клубе уже дрались. Какой-то смуглый мужчина с чистейшим московским выговором швырял в публику пустые пивные кружки, в ответ в него летели столы.

- Бездарности и графоманы, - кричал мужчина.
- Ма-а-а-а-сквичи сраные! - кричал он с чистейшим московским акцентом.
- Гастарбайтер, блядь, - кричали в ответ люди.

Лоринков разбил бутылку об край стола, сунул в спину кому-то «розочку», припер забившееся тело к стойке, пошарил по карманам. Не почувствовав удара, опустился на колено, изумившись тому, что в глазах вдруг позеленело. Поняв, что пропустил слева, броском в ноги оторвал незнакомца от пола, швырнул в стену. Бросил вверх стул, - целясь в лампочку, - в темноте пополз торопливо под стол, прижимая левой рукой чью-то бутылку. Съежился в комочек, постарался выпить все залпом, отпихивал кого-то ногами, потом все-таки вылез, бросился в кучу мала, что-то еще пил, блеванул, снова ударили, бил кого-то, опять зеленое, вспышка, свет, да, не...

Играла, перекрикивая гул коллективной драки, музыка.

- Персонал Жесус, - мрачно пел солист «Депеш Молд».
- Жесус, - пел он.

Казалось, что звал.

ХХХ

В тот вечер в планах сценариста Лоринкова посещение поэтического клуба не значилось. Он, напротив, побрился и даже ничего не пил, потому что должен был сдать очередную главу театрального сценария. В противном случае, - сказал дедушка Олег Палыч, нанявший Лоринкова несколько месяцев назад, - никакого блядь Простоквашино не предвидится.

- В смысле, поедешь домой, в Молдавию, - сказал Олег Палыч.
- Все блядь ясно? - сказал он.
- Конечно, Антон Ерофеич, - волнуясь, ответил Лоринков, всегда путавший имя босса, когда волновался.
- Палыч, - сказал Олег Палыч мягко.
- Мур, - сказал Олег Палыч.

Почесал за ухом очередной практикантке из театральной школы, постоял задумчиво у сцены, погрозил сценаристу мягко пальчиком, и ушел. Лоринков, оставшись один, вдохнул запах сцены.

Театр... МХАТ, МХАТ, тепло подумал Лоринков. Или «Табакерка»? Хер поймешь, Лоринков не очень разбирался в театрах Москвы, тем более, в их названиях. Он просто приехал в Москву несколько лет назад, и перебиваясь со спирта на водку, устроился куда-то сценаристом. Зачем он это сделал, Лоринков и сам не понимал. В прошлой жизни он был преуспевающим провинциальным маркетологом. Стоило ли менять ее на нынешнее существование? Лоринков сомневался. А еще крепко пил и писал сценарии для театра. Позже ему объяснили, что это театр, названный в честь какого-то блядского москвича с дебильным именем Табакерка, и что на пьесах Лоринкова здесь сколотили кассу и вернули пошатнувшуюся, было, репутацию. Неважно, думал Лоринков, мучаясь изжогой после баночного пива, главное, платили хорошо.

До тридцати пяти тысяч рублей доходили баснословные барыши, которые Лоринков заколачивал под руководством выдающегося актера и руководителя театра, исполнителя одной из ролей в гнусном совковом фильме «Чародеи». Лоринков так его и называл, - выдающийся актер и руководитель театра, исполнитель одной из ролей в гнусном совковом фильме «Чародеи», - потому что у Лоринкова была плохая память на советские лица. Еще Лоринков про себя называл его «Чародей хуев».

Этот «Чародей», - который заказывал сценарии для театра, - обладал суровым лицом римского патриция.

Значит, еврей, думал с неприязнью антисемит, - как и все бессарабцы, - Лоринков. Но старался думать об этом поменьше. Ведь гигантский заработок позволял не просто пить, сколько влезет, но и отсылать кое-что домой, жене и детям. За годы болтания в Москве семья стала для Лоринкова чем-то вроде Бога. Тем, что, - без сомнения, - существует; во что хочется верить, когда тебе плохо; и о чем стараешься не вспоминать, когда тебе хорошо. Напившись дешевой водки, Лоринков писал сценарии в комнатушке под крышей театра, где и спал, укрывшись куском занавеса.

- Сумрак сгущается над Ершалаимом, - сказал Лоринкову как-то «чародей хуев».
- Валентин Иосифович, чайку, - сказал помощник и принес чайку.
- Валентин Иосифович, - постарался запомнить Лоринков.
- В общем, Ершалаим, - сказал босс.
- И? - сказал Лоринков.
- Ну и что-то в этом роде, - сказал босс.
- Я хочу сыграть Воланда, но чтобы мы не отстегивали наследникам Булгакова, - сказал он.
- Так что сочините что-то в этом роде, - сказал он.
- А я вам, Володя, начислю в этом месяце сорок пять тысяч рубликов! - сказал он.
- А можно пятьдесят? - сказал Лоринков.
- Мне жить негде, я бы снял комнатушку, - сказал он.
- После работы блядь стаканы в кафе мою, - сказал он.
- Ая-яй, - сказал «чародей».
- Испортил людей жилищный вопрос, - сказал он.
- Вижу, вы уже вживаетесь в роль, - сказал Лоринков.
- Ладно, полтишку начислю, - сказал босс.

Лоринков побрел в каморку. Сел. Взял ручку, приложился к бутылке. Начал писать. Через пятнадцать минут рассмеялся. Выпил еще. Пил и смеялся, смеялся и пил. Хохотал во все горло. Словно молодой Горький, писавший в заключении — если верить долбоебу Пикулю, - смеялся Лоринков. Правда, он этого не знал, потому что не читал ни Пикуля, ни Горького. Он просто писал и смеялся. Последнее, что увидел Лоринков перед тем, как упасть у стола и вырубиться, были строки:

… любовь к порнографии, откляченным попкам
пухлым задам, ярко и розово торчащим
из освещенных парадных, подъездов
- назови как хочешь,
в общем, из мест, где ведут фотосессию, и куда
в самый разгар, врываются мины, влетает полиция нравов, немножечко соли
немножечко горько, как все по-английски! жалко, что только
в полиции нравов
нет конан дойла
девицы визжа убегают, на марше
спасите, спасите...

ХХХ

- Лоринков, Лоринков, вставай, Лоринков, - сказал рабочий сцены Родионов.
- Вставай, Лоринков, - сказал Родионов.

Лоринков, щурясь, сел. Потянулся к бутылке, глянул вопросительно на красильщика занавесов. Тот пожал плечами, показал в угол, где была полная бутылка. Лоринков, попытавшись встать, пошатнулся и упал. Уже все равно, подумал он, и просто пополз в угол. На красильщика тканей он старался не смотреть. Тот, - похожий на старинного колдуна, - бормоча, красил что-то в чане, потому что комната Лоринкова в театре была и ремонтной, и мастерской. Глотнув, Лоринков выдохнул. Смог встать. Увидел, что на столе лежат разорванные листы. Глянул вопросительно на Родионова.

- Тебя уволили, - сказал тот.
- Приходил Гафт, читал поэму, страшно ругался, - сказал он.
- Какой на хуй Гафт, какая на хуй поэма? - сказал Лоринков.
- Поэма? Средненькая, - сказал Родионов.
- Ты просто мне завидуешь, - сказал Лоринков.
- Все рабочие сцены мечтают писать стихи, - сказал Лоринков.
- Небось, тайком пописываешь? - спросил он.
- Тебя уволили, - сказал рабочий, мешая в чане ткани.
- Гафт это фамилия руководителя театра, - сказал он.
- Он просил пьесу, а ты написал поэму, - сказал он.
- Ясно, - сказал Лоринков, и встал на колени.

Долго и страшно блевал желчью. Рабочий, не глядя в его сторону, месил ткани. Лоринков утерся, встал, пошел к выходу.

- Бери мой тулуп, холодно, - сказал рабочий.
- Спасибо, - сказал Лоринков.
- И поэму забери, - сказал рабочий.
- Поэму оставь себе, - сказал Лоринков.
- Пригодится, станешь тут звездой, - сказал он.
- Мне все равно, я сваливаю, - сказал рабочий.
- В Пермь, - сказал рабочий.
- Знакомый еврей ресторан открыл, буду стены расписывать, - сказал он.
- Айда со мной, - сказал он.
- Не могу, я антисемит, - сказал Лоринков.
- Что, настоящий? - сказал рабочий.
- Нет, - сказал Лоринков.
- Но я бессарабец, и меня положение обязывает,- сказал он.
- А пьешь ты почему? - спросил рабочий, дергаясь лицом.
- Поэтому же, - сказал Лоринков.
- Я гений, и меня положение обязывает, - сказал он.

Допил бутылку. Швырнул в угол.

Молча вышел.

ХХХ

После увольнения Лоринков немного поработал руками. Он копал дачу бородатому мужчине, который представился «публицистомСоколовым» и постоянно говорил на латыни. Лоринков знал румынский — который мало отличается от латыни, - но почему-то стеснялся сказать Соколову, что тот очень часто лажает. Потом драматург ставил забор пьяному хмырю, который все время говорил «однако» и предлагал брататься против НАТО, а потом обманул при расчете... Ишачил грузчиком в каких-то «толстых журналах», - хотя москвичи опять все напутали, журналы-то были тоненькие, в пол-книжки всего, - и вылетел без выходного пособия, потому что, как сказал один из боссов, «мы частная лавочка, и не хуй тут».

Потом стало совсем плохо и Лоринков жил в подъездах.

К счастью, на улице ему долго болтаться не пришлось. У Киевского вокзала, куда Лоринков, ослабев духом, собрался было идти, чтобы христарадничать, а потом попробовать вернуться в Молдавию, ему встретился бывший земляк. Драматург Еуджен Никитин, - как и все молдаване давно уже переехавший в Россию, - узнал Лоринкова, долго смеялся, снимал приятеля на мобильный телефон и слал фото на «Фейсбук».

- Ебическая твоя сила! - восклицал Еуджен
- Да знаешь ли ты, что ты уже пятый год как всемирно признанный гений?! - говорил Еуджен.
- Твои пьесы ставят во всех театрах мира, - говорил он.
- Ты признанный лучший драматург мира, - говорил он.
- Только странный и прячешься ото всех и пьешь, - сказал он.
- У нашего гения сложный характер, - процитировал он Лоринкову статью из какой-то газеты, вытащил ее из кармана.
- Идите все на хуй, - сказал Лоринков.
- Ха-ха, - сказал Еуджен. - У нашего гения сложный ха...
- А ты что в Москве делаешь? - спросил Лоринков, открывший купленное Еудженом пиво.
- Да вот, приехал на Конгресс «Русско-Молдавские поэты и драматурги», организованный нашим выдающимся земляком, поэтом Кириллом Ковальджи, да живет он сто тысяч лет и еще одну тысячу лет, - сказал Еуджен, глядя в приглашение.
- Зачем? - спросил Лоринков.
- Поучаствовать в Конгрессе «Русско-молдавские поэты, прозаики и драматурги: два берега одной полноводной реки», чтобы получить удостоверение писателя, представляющего молдавскую литературу! - сказал Никитин.
- Этого что, блядь, достаточно? - спросил, превозмогая тошноту, Лоринков.
- Ну конечно! - сказал Еуджен.
- Достаточно справки из общества «Молдо-российской дружбы» города Калараш, официально зарегистрированного участия в одном таком Конгрессе, ну, и для нашего выдающегося земляка, эфенди Кирилл бей Ковальджи да славится он сто и сто раз, нужно подшестерить разок-другой, - перечислил он.
- Зачем? - спросил Лоринков, которого тошнило все больше.
- Как же, - сказал Еуджен, - ведь тут выдают удостоверения молдавских писателей и поэтов.
- Тебе тоже пора вливаться, - сказал он.
- Идите все на хуй, - сказал Лоринков, - русско-молдавские поэты.
- ... и драматурги и прозаики, - послал он драматургов и прозаиков вслед за поэтами.
- И всех своих выдающихся земляков не забудьте прихватить, - сказал он.
- Кстати, - сказал Лоринков.
- Одолжи на пиво, - сказал Лоринков.
- Нет, я не дам тебе рыбу, - сказал Еуджен.
- Я дам тебе удочку! - сказал он.
- В смысле, устрою на работу, - сказал он.
- Какая на хер рыба? - сказал Лоринков.
- Какая на хер удочка? - сказал он.
- Я просил одолжить мне на пиво, - сказал он.

… Еуджен, - надо отдать ему должное, - не только одолжил Лоринкову 18 рублей 50 копеек на пиво, но и привел того в театр «Табакерка», где представил полному доброму человеку с улыбкой Чеширского Кота и повадками педофила. Тридцатипятилетнего Лоринкова это не испугало.

- Олег Палыч, вот вам Лоринков, - сказал Еуджен
- Представляете, он ничего не знает, - сказал он, пошептав что-то Олег Палычу в ухо.
- Вот хуйло-с, - сказал ласково Антон Палыч.
- Будешь писать мне сценарии и получать за это... скажем... пятьдесят тыщ в месяц, а?! - сказал он.
- Антон Палыч, - сказал Лоринков.
- Благодетель, - сказал он.
- Да за пятьдесят тыщ я еще и всех твоих актрис ебать буду! - сказал он.
- Отставить-с актрис-с, мразь-с, - мурлыкнул Антон Палыч.
- Главное, пиши, пиши, Володя! - сказал он.

Улыбнулся. и ушел, махнув хвостом.

ХХХ

… закончив пьесу «Остроумный Остроум», - в которой в ироническом ключе рассказывалось о попытках советской псевдо-интеллигенции конца 20 века создать хоть что-то, отдаленно напоминающее Серебряный век, созданный русской интеллигенцией в начале этого века, - Лоринков встал, и отжался несколько раз. Дела шли все лучше. Он уже мог отсылать домой по пятнадцать тыщ рублей! Да и на выпивку в Москве — из супермаркета «Пятерочка», конечно, - хватало. Тряслись руки...

Вдруг в пустой зал забежал, прерывисто дыша, билетер Ян Шенкман. Они с Лоринковым часто спорили. Культурный человек, - считал билетер, как все культурные люди, - никогда не скажет вслух, что он гений, а просто скромно подумает это про себя. Ему казалось, что именно это причина их с Лоринковым разногласий. На самом деле она состояла в том, что Шенкман давно уже не пил, а Лоринков еще продолжал.

- Бегите, Володя! - крикнул билетер.
- А в чем дело? - спросил Лоринков, открывший бутылку паленого коньяку, и вовсе не желавший куда-то спешить.
- Ваши недоброжелатели! - сказал билетер.
- Они убедились, что против вас они всё же никто, - сказал он.
- Поэтому они хотят убить вас, выдать вашу пьесу за свою, и получить за это кучу денег, славу и почета, а еще колонки в «Огоньке», - «Эксквайере» и «Снобе», - сказал он.
- Все то, что получили бы вы, не будь вы задроченным на своей якобы гениальности пьющим асоциальным психом, - сказал он.

Лоринков пожал плечами и выпил. Лучше еще выпить и дать себя убить, чем бежать куда-то ночью зимой, подумал он. Интересно, чем будут убивать, подумал он. Недоброжелатели, - кучка младших сценаристов театра, - ненавидели Лоринкова. Ведь он был лимитчик сраный, у него не было связей, он много работал, и не хотел ни с кем тепло общаться и дружить. В свою очередь, Лоринков презирал недоброжелателей за то, что не различал их - как по виду, так и по манере письма. Шутя, несчастный пьяница называл их «безликие новые сценаристы». Это страшно бесило ребят. И вот сейчас они, заперев все двери театра, поднимались по лестнице в зал, вооруженные до зубов... Лоринков слышал топот, и прикрыл воспаленные глаза. Вспомнил вдруг семью.

- Вы отвратительно себя ведете, - сказал билетер.
- Но убивать кучей мала одного нечестно, - сказал он.
- Бегите, я вас прикрою, - сказал он, и вынул пистолет.
- Шенкман, Шенкман, - сказал Лоринков.
- Игры в порядочность приводят в ад, - сказал он.
- Рано или поздно нужно стать пристрастным, - сказал он.
- Пристрелите меня, они вас за это к себе возьмут - сказал он.
- Не вечно же вам билетами торговать? - сказал он.

Билетер покачал головой, встал на край сцены с пистолетом в одной руке и кинжалом в другой. Он выглядел как человек, который просто так не сдастся. Тем более, он так и сказал:

- Просто так я не сдамся, - сказал он.
- Теперь понятно, почему римляне так долго трахались с этой вашей Масадой, - сказал Лоринков.

Вдруг в зале ярко вспыхнул свет.

- Один за всех и все за одного! - раздался крик.

Это оказался не Боярский, - как подумал вначале Лоринков, - но тоже житель Санкт-Петербурга. Лоринков, глазам своим не веря, покачал головой. Ведь на сцену забежал... декоратор Левенталь! В телогрейке и с винтовкой, встал он перед несчастным пьяненьким сценаристом. Уже два человека хотят спасти меня, подумал Лоринков. Невероятно, как много доброжелателей, понял вдруг он.

- Бегите, Лоринков, - велел декоратор.
- Но... мне всегда казалось, что вы не очень цените меня, как драматурга, - сказал Лоринков. - И потом...
- И потом, все бесполезно, Левенталь, - сказал Лоринков.
- Я все равно уже выдохся и умер, как драматург, - сказал он, - все мои лучшие вещи написаны.
- А раз так, не умереть ли мне и как человеку? - сказал он.
- О, кто знает, может вы еще напишете свои лучшие пьесы?! - сказал декоратор.
- А ради этого стоит спастись, - сказал он.

Лоринков пожал плечами. Вдруг в зал забежал седой бородатый электрик, Топоров. Его в театре все боялись, потому что он мог выключить свет и часто так делал, когда ему казалось, что пьеса — говно. С появлением Лоринкова в сценарном отделе свет в зале почти перестал отключаться... Ничего не сказав Лоринкову, электрик быстро развернул на сцене декоративный, - как лишь казалось раньше, - пулемет «Максим», зарядил ленту и дал короткую очередь в сторону входа. Оттуда раздались крики боли и негодования.

- Живо, Лоринков, уходите, а мы прикроем, - велел электрик.
- Там не только «новые сценаристы», - сказал он.
- С левого фланга еще местечковая группировка из виртуальной черты оседлости атакует, - сказал он.
- Всем, ну решительно всем вы насолили, - сказал он.
- Сука, на! А вот кому благовеста одесского?! - закричал, забежав в зал мужчина в римской тоге, иудейской кипе, и православном клобуке, причем во всем одновременно, и выстрелил в электрика.
- За Глеба, за Сталина, за Морева, за Родину, за «Опенспейс»! - крикнул он..
- Ты бля ударишь, я выживу, - сказал хладнокровно электрик, прицеливаясь.
- Я бля ударю, ты выживи! - сказал он, и очередь разорвала странно одетого человека на куски.
- Да уходите же! - крикнул он Лоринкову.
- Но... - сказал Лоринков.
- Вы — будущее русской литературы, - сказали хором защитники Лоринкову.
- Уходите, мы прикроем, - сказали они.
- А я пока сыграю, - сказал декоратор, и уселся за рояль.

Заиграл что-то печальное.

- У-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у, - замычали защитники Лоринкова.
- У-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у, - угрюмо запели они в осажденном зале, и Лоринков сразу вспомнил балет, похороны вождей и концерты классической музыки.
- Господа, что это, право, за говно-с? - спросил Лоринков.
- «Торжественная увертюра», Чайковский, а что? - сказал недоуменно декоратор.
- Гм, - сказал Лоринков.
- А давайте... из Мары?... - сказал Лоринков смущенно.
- Это любимая певичка моя, Мара, - сказал он.
- И моя тоже, - сказал смущенно декоратор Левенталь.

Поправил очки и винтовку. Заиграл из Мары.

- Отправь мне пару писем, - запели защитники зала.
- Быть может, они нужны, - пели они.
- Кто менее зависим, - пели они.
- Тот первым уйдет с войны, - пели они.
- Налей мне немного Whiskey*... - пели они.

Лоринков подошел к окну. Нащупал в кармане вдруг ручку какую-то. Странно, подумал он, всегда же прошу у кого-то ручку, своих нет... Вынул. Это оказался поломанный оловянный волчок, без одной лапки... Сын когда-то просил, Лоринков купил, да вот забыл отправить, а потом волчок сломался и отправлять уже не было смысла, а выкидывать жалко, и с тех пор вот в кармане... . Сунул Лоринков фигурку обратно в карман. Оглянулся. Постарался запомнить навсегда сцену театра. Бросился было по запасному выходу, да там уже ждала тщательно подготовленная засада...

Метнулся обратно к сцене, но глянули оттуда укоризненно в лицо ему жерла "Максима" и "Мосина".

- Пора, вас, Лоринков, прикопать... на кладбище..., - жестко сказал электрик.

...Пятясь, драматург Лоринков разбил спиной стекло окна, и, царапая израненные руки осколками, упал на улицу.. Убегая, слышал очереди, звон стекол, грохот взрывов. Уходил, оставляя на снегу кровавый след. Под утро, дрожа, притулился к опоре какого-то железнодорожного моста на краю чужой, холодной, омерзительно высокомерной Москвы. Колотило от усталости, похмелья, холода. Пугали шаги милицейских патрулей. Верещали, - поднимая горожан на утренний намаз - подмосковные муэдзины, шелестели отъезжающие от ночных клубов «Мерседесы».

- Господи, - сказал Лоринков.
- Господи, - сказал он.
- Что я здесь делаю? - сказал он.

Ничего не ответил Господь.

Загрохотали вдали товарные составы.

ХХХ

… оловянный волчок стоял на самом почетном месте в доме.

В углу, на комоде в детской.

На этот комод Лоринков часто натыкался, когда затемно поутру заходил в комнату, полюбоваться сыном. Жена ласково журила его за это. Как будто не на утреннюю пробежку собирался, а на войну. После пробежки Лоринков долго плескался в роднике, возвращался домой не спеша, чувствуя, как заживает и наливается силой тело. За телом возвращался и дар. Лоринков время от времени — и все чаще, - садился за письменный стол, и тогда его хохот распугивал птиц, летевших в парк на ночлег.

Московские слаксы, сапожки и фирменную рубашку за 20 тысяч рублей Лоринков отдал в городской ТЮЗ, исполнителю роли Кащея Бессмертного. Не жалко. Единственное, о чем жалел Лоринков, так это тулупчик, - тот остался при бегстве из театра в окне, оскалившемся битым стеклом. Но Лоринков не очень переживал.

- Все неприятности Москвы начинались с отобранного у кого-то тулупчика, - знал Лоринков.
- Хоть она, Москва, и не верит слезам, - знал он, щуря сухие глаза.

В пустом тренажерном зале крутились сухими осенними листьями железные блины, сброшенные на пол. Леденила сердце вода в заброшенном бассейне. Крепли мышцы, закипала ярость. По утрам пели в лесу — в который превратился заброшенный парк у дома, - птицы. Вечерами чернел за окнами поиздержавшийся в разруху Кишинев. Какой он ни есть, но это мой дом, и другого мне не надо, знал Лоринков. Суровый и немногословный, вечерами он, - на просьбу сына почитать колыбельную, - доставал книгу. Садился у изголовья.

- Низко нависает серый потолок,
- Баю - баю — баю, засыпай, сынок
- Засыпай, проснёшься, в сказочном лесу
- За себя возьмёшь ты, девицу-красу**, - читал он.

Сопел, засыпая, мальчишка. Лаяли на улице бродячие собаки. Шумели, дребезжа, старые троллейбусы. Лоринков читал:

- Спит пятиэтажка, в окнах ни огня...
- Будет тебе страшно, в жизни без меня, - читал он.

Засыпал не видный с неба из-за разбитых фонарей и пропавшего уличного освещения Кишинев. Переливалась где-то огнями пьяная, сытая, набухшая деньгами и кровью Москва. Рос во сне мальчишка. Поднимали весенние воды ручьев хрупкие льды. Наливался гневом Лоринков. Вспоминал Москву. Вспоминал подходы, подъезды, и направления. Придет день ярости и возмездия, знал он. И очередная Великая Блудница падет, как и многие другие до нее. И на разрушенных остатках Кремля варвары станут пасти свой скот, а московские евреи с лицами римских патрициев — с ненавистью думал неисправимый антисемит Лоринков, - будут мыть ноги дочерям и сыновьям новых варваров.

Гладил сына по голове. Читал.

- Из леса выходит серенький волчок,
- На стене выводит свастики значок, - читал он.
- ...дети безработных, конченных совков.
- Сколько рот пехотных, танковых полков... - читал он.

В рассветах и закатах чудились ему всполохи последнего боя, из которого спасся он в Москве, а потом, - чудом, - добирался железной дорогой восемнадцать суток до дома. Туда, где уже и ждать забыли, и где дети поначалу дичились незнакомого мужика с щетиной и руками в шрамах. Лоринков прикрывал разметавшегося во сне сына, поправлял одеяло. Читал ему.

- Твой отец писатель, этот город - твой.
- Звон хрустальной ночи, бродит над Москвой, - читал он.
- Кровь на тротуары просится давно
- Ну, где ваши бары? Театры, казино? - читал он.
- Все телегерои, баловни Москвы.
- Всех вниз головою в вонючие рвы.
- Кто вписался в рынок, кто звезда попсы.
- Всех примет суглинок, средней полосы... - читал он.

Подходил к окну, глядел в сереющее перед рассветом небо. Спрашивал:

- … что ж ты, командир? Для кого ты создал
- Свой огромный мир? Грацию оленей,
- Джунгли, полюса, Женские колени,
- Мачты, паруса? Сомкнутые веки,
- Выси, облака, воды, броды, реки,
- Годы и века? - спрашивал он.
- Где он тот, что вроде, умер и воскрес,
- Из леса выходит, или входит в лес?, - читал он.

Оглядывался. Закрывал дверь в детскую, стараясь не шуметь. Одевался, и выходил из дома.

Входил, - словно воскресший, - в лес.

КОНЕЦ

* защитники театра поют песню певицы Мары «По дороге к Амстердаму я жива»

** Лоринков читает сыну стихотворение В. О. Емелина «Колыбельная бедных» и, - видимо, думая о чем-то своем, - произносит слова «писатель» и «театры» вместо авторских «рабочий» и «бары».
Tags: Билингва, Боярский, Булгаков, Всеволод Емелин, Гафт, Кирилл Ковальджи, Левенталь, Лорченков, МХАТ, Мара, Морев, Опенспейс, Остромов, Путин, Родионов, Санкт-Петербург, Табакерка, Топоров, Шенкман, верлибр, поэзия, рассказы
Subscribe

  • новый рассказ

    БЕЛЫЕ КОЛГОТКИ - Как же так, Аурика? - А вот так, Аурел... - Но как же так, Аурика? - А вот так, Аурел. - Но неужто же, Аурика... - Да, да,…

  • новый рассказ

    МОЛДАВСКИЙ ОЛИМПИЕЦ ВИКТОР - Дамы и господа, - сказал ведущий. - На татами, - сказал ведущий. - Русский борец Александр Карелин, - сказал ведущий.…

  • ВАНЬКЯ (новый рассказ В. Лорченкова)

    ВАНЬКЯ - Ванькя, а Ванькя, - крикнула бабка. - Надысь, Ванькя, скалдобисся, - сказала она. - Почепись от мурашей якись нахлюст, Ванькя, - сказала…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments