Владимир Лорченков (blackabbat) wrote in md_literature,
Владимир Лорченков
blackabbat
md_literature

Подвал сокровищ (рассказ В. Лорченкова)

ПОДВАЛ СОКРОВИЩ

Слепец появился в деревне дождливой ночью.

Пастушонок Сашок Танасе хорошо запомнил ту зловещую ночь...

- С неба, разверзшегося, словно нутро рожающей овцы, - писал Сашка.
- ...лилось, словно из рожающей овцы... - так описывал тот день Сашка.

Описывал красочно и в клетчатой тетрадке, потому что мечтал поступить в Литературный институт и один знакомый - по переписке - писатель посоветовал Сашке все свои впечатления именно что записывать.

- С неба капали крупные, словно слезы овцы, капли, - писал Сашка.
- Звонкой капелью капали они, звеня «кап-кап», - писал он.
- Вызвенивая звонящей звонью, позванивали они, - писал он.
- Капая каплею об капель, - писал он.

После чего перечитывал, сдерживая дыхание от восторга и от того, что писал все это тайком в хлеву, где свиней держали. Капая каплею об капель... Получалось, на его взгляд, недурно. Наверное, именно поэтому тот самый знакомый по переписке — какой-то завистливый графоман Шаров, которому Сашка слал образцы своего творчества, - и позавидовал пастушонку, и написал, что это никуда не годится. Мол, не проза, а какой-то «шаргунов». Что это такое, Сашка не знал, и знать не хотел. Он просто нашел имя фамилию этого Шарова в каком-то журнале, сохранившемся со старорежимных времен, и спросил у него совета. Видно, зря. Видно, позавидовал мудак московский таланту и гению юного молдавского пастушка, думал Сашка, с огорчением перечитывая отрицательную рецензию на свой гениальный, - конечно же, - рассказ. А ведь было в нем все правда... Сашка, даже когда уже вырос и все-таки стал членом Союза Молдавских Писателей, так и не смог забыть событий той ночи, и последующих дней.

- Превративших будни нашей деревушки... - писал Сашка Танасе.
- … В увлекательнейший роман, - писал Танасе.
- Который я и имею честь предложить тебе, о читатель! - писал Сашка.
- За мной же, в путь! - писал он.
- И пусть не страшит тебя любовь, поражающая словно грабитель, - писал он.
- Ножом в сердце! - писал он.

И по херу, что нечто подобное уже написал какой-то русский мудак.

ХХХ

О том, что этот человек слепой, Сашка догадался сразу. Ведь человек шел зигзагами, пошатываясь, спотыкаясь, и падая. Упав, он долго лежал на земле, почему-то блевал, и жалобно вскрикивал:

- Пидарасы! - вскрикивал он.
- Согласно теореме Ферма на восемнадцатой станции выдадут горячего супа, - вопил он.
- И поскольку я был с вами незнаком, вы не имеете права на сатисфакцию, - стонал он.
- Отныне и потому что при плюс восемнадцати не расцветают даже фиалки, - говорил он.
- Буэээээ, - завершал он монолог.

Видимо, от того, что он ослеп, этот человек еще и помешался в рассудке, подумал Сашка. А когда подошел поближе, то почувствовал, что человек еще и лечил свою слепоту какой-то мазью с сильной примесью алкоголя. Она очень сильно пахла. Мужчина, лежавший в грязи, кажется, потерял сознание.

- Бедняга, - подумал Сашка, и на всякий случай вытащил из кармана пришельца кошелек.
- Ночью все кошки серы, - сказал слепец, схватив вдруг ногу пастушонка Сашки, отчего тот обделался.
- Кошелек, - сказал слепец и щелкнул зубами.
- Где я? - спросил он, когда Сашка беспрекословно протянул кошелек.
- Это деревня, - волнуясь, сказал пастушок.
- Деревня Нижние Гратиешты, - уточнил он.
- Есть ли здесь постоялый двор, юноша? - сказал слепец.
- Постоялый двор? - переспросил Сашка, пытаясь вспомнить, что значит этот оборот в русском языке.
- В смысле, где во дворе постоять? - спросил он.
- Или в постое подворовать? - сказал он.
- В смысле, переночевать где можно? - сказал слепец.
- В хлеву, -сказал Сашка.
- Я и хлев?! - сказал слепец.
- Сик транзит глория мунди, - сказал он, и добавил — веди.

По пути Сашка внимательно оглядел слепца, державшего его за руку. Одет был мужчина в черный плащ, на голове у него был черный колпак, как у мага в кино про Гарри Поттера. На ногах — грязные резиновые сапоги. Пахло от мужчины спиртом и блевотиной. На глазах чернела повязка. Все это Сашка рассмотрел при вспышках молнии, потому что была ночь и шел дождь. Сашка просто вышел ночью до ветру, и увидел, как слепец бредет и шатается по центральной дороге села... Проводив слепца в хлев, Сашка вернулся домой. А на следующее утро проводил незнакомца в мэрию, а позже — в дома бабки Параскевы, где слепец снял комнату.

- Мои условия это завтрак в номер и спиртное олл-инклюзив, - сказал он бабке.
- Ась? - спросила бабка.
- Ключ от подвала мне, - сказал слепец.

Вырвал ключ из костистой руки бабки, и повесил его себе на грудь. В принципе, это было лишнее — дверь в подвал слепец не закрывал, потому что проводил там 23 часа из 24-х, и часом пропуска был обязан лишь посещению туалета, - но слепец вообще оказался странным. Все жители села это подметили. Впрочем, он исправно платил за еду, кровать и вино, так что вопросов к незнакомцу не было. За исключением одного — как же его, все-таки, зовут. Слепец, почему-то, упорно не желал говорить свое имя и просил называть себя Гениальный Незрячий. Все его так и называли.

Один хер никто не понимал, что это значит.

ХХХ

Упиваясь дешевым винищем, и отравляя воздух в своей комнаты после добротных фасолиц (блюдо из перетертой фасоли — прим. авт.) бабки Параскевы, беглец Лоринков не раз с горькой усмешкой сравнивал своей нынешнее состояние с блестящим прошлым. Скажи ему кто год назад, что он — один из самых богатых прорабов Подмосковья, - будет жить в полуподвальном помещении типа хлев, Лоринков рассмеялся бы ему в лицо. Так и сказал бы:

- Ха-ха-ха, - сказал бы он.

А ведь когда-то Лоринков был вознесен на самую вершину социальной пирамиды молдавского общества! Каждую весну и осень он набирал строителей для работы на дачах Подмосковья и вывозил их в Россию. Сам Лоринков не работал, носил кепку как у прораба в документальном фильма «Наша Раша» про гастарбайтеров, и портфель для ноут-бука с семечками и солеными огурцами внутри. Слава о его работягах гремела по всей Москве. Именно молдаване Лоринкова реконструировали Грановитую Палату Кремля, после чего там пропал гранит... Возводили новые купола собора Василия Блаженного... Строили катки в Сочки в преддверии грядущей Олимпиады... Это были самые дешевые строители в мире, потому что им не платили ничего. Обычно в конце работ Лоринков собирал всех на пир, в решающий момент закрывал двери помещения поплотнее, и поджигал здание. После этого он снова ехал в Молдавию, рассказывая, что прежние работяги получили бешеные деньги, и сразу же уехали в Италию. Со временем это приняло такие масштабы, что, по данным Департамента статистики Молдавии, убыль населения от подобных фокусов составляла 14 процентов от общего уровня рождаемости. Но молдаване, - поиздержавшиеся в нищете, - как мотыльки на лампу слетались на объявления подлого прораба.

Нехватки в работниках у Лоринкова никогда не было.

К концу своей карьеры прораба он даже уже подумывал о том, чтобы купить квартиру в каком-нибудь Зеленограде а то и в Садовом кольце, жениться на москвичке из продуктового магазина, где Лоринков частенько покупал пиво с водкой, купить паспорт в ОВИРе, и вообще, стать русским. Так бы оно и случилось, если бы не одно «но»...

- Жадность, - сказал слепец, подняв указательный палец.
- Бля, - сказал он, потому что потолок подвала был низкий.
- Вашу мать, крестьяне, - сказал он, потому что палец сломался.
- Ну, не кретины ли?! - сказал он.
- Идиоты блядь, - сказал он.

Подул на палец, забинтовал его куском рванины, валявшейся в углу, и нацедил себе еще вина. Сашка смотрел на слепца с уважением. Последнее время он проводил, сидя рядом с незнакомцем, и слушая, что тот говорит. Лоринков, и не предполагавший, что дебильный пастушок владеет русским, изливал ему свою душу.

- Словно Мидас — колодцу, - трагически шептал бывший прораб Лоринков, смежив веки.

Ну, в смысле, зажмурившись, но ведь и Лоринков когда-то мечтал поступить в Литературный институт.

- Все молдаване мечтают поступить в Литературный институт и стать великим писателем, - сказал как-то Лоринков пастушку Сашке.
- Потому что золотая мечта каждого молдаванина быть «звездой», кататься как сыр в масле, и ни хера для этого не делать, - сказал он.
- Нация лентяев, - сказал Лоринков, палец о палец не ударивший за всю жизнь.
- Ты хоть понимаешь, что я говорю? - сказал Лоринков.
- Тупица ты блядь вонючий, - сказал он.
- Овцееб недоношенный, - сказал он.
- Не понимаю, что ты несешь, пьянь сраная, - сказал пастушонок.
- Обблевался снова блядь, - сказал он.
- Обосрался, мудила, - сказал он.
- Алкаш блядь, - сказал он.
- Вот обезьяна недоразвитая, - сказал Лоринков.

Оба глядели друг на друга непонимающе.

Это и неудивительно. Ведь пастушок говорил по-румынски, а Лоринков по-русски. Это и есть наша мультикультурная многонациональная Молдова, подумал Лоринков, и прочувствованно смахнул слезу со щеки. Выпил еще.

Свалился в отключке.

ХХХ

Главной причиной, по которой Лоринков сбежал из России, - где ему светило большое будущее, - в молдавскую дыру, стала Тайна. О ней Лоринков рассказывал пастушонку, потому что тот все равно ни хера не понимал.

- Пятеро нас было, - говорил Лоринков.
- Я, и четверо работяг, - говорил Лоринков.

Пастушок возился в углу подвала, делая вид, что чистит кукурузу и ничего не понимает, а сам прислушивался внимательно. Дело в том, что Костика по ночам слушал радио «Маяк», передачу «Говорим по-русски» и значительно улучшил свои познания в этом языке. Ведь пастушонка интересовало, о чем постоянно бормочет этот пьяный слепец. А Лоринков, вздрагивая, наливал себе еще вина и вспоминал.

… Их и в самом деле было пятеро. Лоринков, на шикарных «Жигулях» серебристого цвета, и четверо его рабочих, которых прораб привез на дачу заказчика. Тот, суетливый смуглый мужчина, - почему-то с фотоаппаратом на груди, - бегал вокруг бассейна и показывал, где надо класть плитку.

- Вот тут ровнехонько, а тут с поворотом в десять градусов, - говорил мужчина.
- Строители кто, молдаване? - спрашивал он.
- Это хорошо, что молдаване, а не русская, к примеру, пьянь, - говорил он, почесываясь и открывая баночку «Холстена»
- С похмела я, - объяснял он.
- Русские блядь пидарасы, - возвращался он к любимой теме.
- Криворукие блядь фашисты, - говорил он.
- А вы, значит, молдаване? - говорил он.
- Что за человек такой? - спрашивал недоуменно кто-то из рабочих.
- Что за пидарас такой? - говорили они.
- Ты пидор, что ли? - спрашивали они мужчину с фотоаппаратом.
- Нет, я не пидар, я другой, - говорил мужчина.

После чего снимал трубку и говорил:

- Да, Рустем слушает.

Плиточники поначалу даже напряглись.

- Если у этого хуйла имени нет человеческого, - хмуро сказал самый жадный и тупой чернорабочий Алька Талмазан, - он нас и на бабки легко кинет...
- Не ссать, работяги, - сказал Лоринков, поправив кепку.
- Я гарантирую вам горячее питание и теплые шине... - сказал он.
- В смысле блядь все будет оки поки, - сказал он.
- Поживее, - сказал он.
- Вынимаем руки из жопы и начинаем работать, - сказал он.

Работяги так и поступили.

Пока чернявый с фотоаппаратом крутился вокруг них, все щелкая своей сраной камерой и бормоча «сразу в твиттер, вот это класс, дельфины и Северная Корея, русские ебанашки, ебаный в рот», плиточники только дивились на богатую дачу. Пять этажей в ней было! Почему-то над дачей развевался флаг — сам красный, но с черным крестом. Грамотный по прошлой жизни Лоринков знал, что это флаг Норвегии. Работягам казалось, что это знамя Третьего рейха, про который они видели кино, когда получили выходной и прогулялись в кинотеатре на Пречистенке, или какой другой их «-истенке». Хер их разберешь, москвичей, с их названиями, подумал Лоринков, и записал эту фразу в специальный блокнотик для Литературного института.

- Уважаемый, - ласково сказал ему заказчик и поманил пальцем.
- Точно пидор, - подумал Лоринков, и приблизился, стараясь не подходить слишком уж близко.
- Гляди, как я твоих орлов снял! - сказал фотограф.

Лоринков глянул на экран мобилы, который мужчина показывал. На том экране работяги в самых крупных планах выкладывали плитку. Снято было художественно, кучеряво даже, подумал Лоринков. Под каждым фото чернела подпись. Лоринков присмотрелся.

«Пока молдаване плитку кладут ровно мне на даче, русские водку пьют и жалуются на безработицу». «Обратите внимание на ногти этого работяги — они подстрижены. Можете ли вы представить себе такие ровные ногти у русского работяги?». «Молдавские работяги решили, что я пидор и назвали меня пидором - что может быть большим доказательством их моральной чистоты? Можете ли вы представить себе таких людей в спившейся русской глубинке?».

- Да, умно, - сказал с уважением Лоринков, не понявший ничего.
- Можно я перепишу? - спросил он.
- Да, конечно, не забудьте только потом кнопку «перепост» нажать, - снова сказал что-то непонятное мужчина.
- Пидор пидор, а говорит как умно, - подумал Лоринков,
- Звонят, я открою, - сказал мужчина, поправил фотоаппарат на груди, и пошел открывать ворота.

Лоринков, поглядев быстро в бассейн, где трудились его, - как он их ласково называл - «кукурузные негры», шмыгнул в дом. Порылся в тумбочках. Так и есть! В одной лежала техника — камеры всякие, аппараты мудреные, - деньги, драгоценности... Лоринков быстро прикинул стоимость содержимого тумбочки. Получалось тыщ на пятьсот рублей. Состояние на пять поколений! Оставалось быстро решить, что делать с притыркнутым фотографом — убить и ограбить, или просто ограбить? Размышляя над этим, Лоринков услышал шум, и выглянул во двор. Там творились такие страшные вещи, что Лоринков помнил о них, даже когда схоронился в глухом молдавском селе, и сменил судьбу на чужую.

ХХХ

… посреди двора, на зеленой лужайке, группка каких-то крепких молодых людей, - одетых, почему-то, в бабские чулки на голове, - била фотографа по голове ногами. Тот отчаянно кричал, и пытался отбиваться фотоаппаратом. Молодые люди выкрикивали:

- Гребанный русофоб! - кричали они.
- Слава России! - кричали они.
- Хуесосы! - кричал в ответ мужчина.
- Фашисты! - нагло врал он, потому что фашисты же они все в касках и шинелях и говорят по-немецки, а не по-русски матерно, как ребята.
- Расист! - врали в ответ молодые люди, потому что расисты же они все белые и в пробковых шлемах, а не черножопые и кучерявые, как этот самый другой пидор.
- За славянский союз, за РОД! - кричали они.
- Суки! - кричал фотограф, и тут он, может и был прав, и снимал своих обидчиков прямо по ходу избиения.
- Я известный фотограф! - кричал он.
- Я выкладываю ваши фото в Сеть! - вопил он.
- Да хоть себе в сраку! - орали молодые люди.
- Что за сеть такая? - подумал Лоринков, подзабывший русский язык.
- Получи, пидор! - кричали молодчики, избивая бедолагу-фотографа
- Так вот вы какие, Москва и москвичи, - думал Лоринков.
- Славянские унтерменши! - визжал, отплевываясь кровью, фотограф.
- Как все сложно у них тут в Москве, - подумал Лоринков.
- Нет, начну, пожалуй, с Зеленограда, - подумал он.
- Сразу внутрь Садового селиться не стоит, я еще многого не знаю, не понимаю - подумал он.
- Мне нужно больше узнать о культуре этого народа, его истории, стереотипах, мифологемах сознания, - подумал он.
- О его парадигмах.., - подумал он.

На лужайке в это время хозяин-фотограф уже стоял на коленях, а нападавшие, окружив несчастного, били его ногами с разбегу. Звери, подумал Лоринков. Перекрестился. Выкрикнул в окно:

- По голове, по голове целься!

Ведь если молодые люди убьют фотографа, знал Лоринков, ему не придется брать грех на душу и самому убивать. Прораб был добрый молдаванин, и никому не желал добра. Так что он просто стал подзуживать нападавших.

- Так его, пидара! - кричал Лоринков.
- По голове ему, по пархатой! - кричал он.
- Теперь по почке поддай! - советовал он.
- Фотоаппарат ему в сраку! - вопил он, войдя в раж.

Молодежь неукоснительно следовала советам.

Спустя пару минут с хозяином дачи все было закончено. Фотокамера, пощелкивая, передавала фотографии в загадочную сеть, даже когда ее... даже когда она... В общем, как писали позже в некрологах, известный фотограф даже перед смертью был до конца и предельно искренен со своими читателями, обнажив всю сущность своего нелегкого ремесла и открыв все потайные закоулки — причем в буквальном смысле, - свое... Впрочем, Лоринков газет не читал, так что происходящее вовсе не выглядело для него красиво. Он просто увидел, как группа молодчиков забила до смерти его работодателя.

Потом эти, - если верить покойному, - фашисты, наконец, обратили внимание на дачу. И только тогда Лоринков понял, что это чревато неприятностями для него самого.

- Убьют, суки, - подумал он.
- А в бассейн загляните! - крикнул он.
- Там еще четверо пидаров прячутся! - крикнул он.
- Русофобы и расисты! - крикнул он, вспоминая, из-за чего именно молодые люди налетели на работодателя.

Молодчики, подняв с газона биты, обступили бассейн. На дне его испуганно жались друг к другу дрожащие молдаване.

- Мы, собственно... - дрожащим голосам сказал один из плиточников.

Молодчики, ухмыляясь, стали спускаться в чашу бассейна. Я надеюсь, они умрут как мужчины, подумал Лоринков, запирая двери дачи, и судорожно разыскивая запасной выход. Внезапно с Алькой Талмазаном — ну так у него и самый бабский характер был, - приключилась истерика.

- Странно, что кто-то еще придает значение Вове Лоринкову! - заверещал он.
- Зря вы ему поверили! - зарыдал он.
- Вова клоун и врун! - закричал он.
- А-гхм, - сказал он, когда молодчики просунули ему биту на три вершка туда же, куда спрятали фотоаппарат в фотографа.
- Уг-хм, - сказал он, когда бита ушла наполовину.
- М-м-м-м, - сказал он, когда бита вылезла изо рта.
- О—о-о, - сказал он.
- А еще можно? - сказал он, когда биту вынули, чтобы всунуть еще раз.
- Только чуть нежнее, милые! - сказал он.

… Грязно ругаясь, молодчики в масках с криками «Слава России», - причем двое картавили, - прикончили четверых молдаван, и, забросав их тела плиткой, бросились к дому, где прятался Лоринков. Стали ломать двери. В это время завыла сирена. Из машин милиции, несущихся по дороге, раздался интеллигентный — судя по всему, санкт-петербургский, - голос в громкоговорителе:

- Мне хотелось бы напомнить о персональной ответственности за фашистские выходки в Москве, - сказал голос.
- За попытки разрушить наше многонациональное государство, - сказал он.
- За экстремистские выходки, - сказал он.
- Мы должны жить в строгих рамках законности, мне бы как юристу, хотелось это подчеркнуть, - сказал он.
- Закон единый для всех, суровый для всех, - сказал он.
- Я об этом и в «Твиттере» написал, - сказал он.
- Аллах Акбар! - сказал он.

Молодчики переглянулись, полили дачу бензином из канистры, подожгли и и бросились врассыпную, срывая на ходу маски.

Спустя несколько минут все они вернулись допрашивать свидетелей.

… Уползая с пепелища сутки спустя, чудом уцелевший прораб Лоринков наскоро зарыл в земле фотоаппараты, деньги, и драгоценности. Пометил место на карте, которую наскоро набросал угольком на картонке. Дождался ночи, и пополз со двора. По пути наткнулся на что-то холодное и застывшее. Это был фотограф-хозяин дачи.

- Врача, - слабо позвал вдруг фотограф.

Лоринков похлопал его по плечу и прополз мимо. Потом остановился, подумал. Вернулся, додушил беднягу, и снова стал уползать. Сказал:

- Фашисты гребанные...

ХХХ

- Вот такая история, пастушок, - сказал слепец Лоринков, в который раз пересказав свои удивительные приключения в Москве пастушку.
- Ты, впрочем, баран, один хер ни хера не понял, - сказал он.
- Ну так налей мне еще, - сказал он и протянул кружку.

Пастушонок нацедил вина в кувшин, принес Лоринкову и вдруг на неплохом русском языке сказал:

- В село приходить несколько человек, спрашивать про твоя, - сказал он.
- О-ла-ла, - сказал Лоринков, мгновенно протрезвевший.
- Твоя есть француз? - спросил пастушок.
- Кто моя есть, пусть тебя не ебет, антисемит проклятый! - обиделся Лоринков.
- Почему о-ла-ла тогда сказать? - спросил пастушок.
- Много непониманий, - сказал он.
- Почему не учить румынский? - спросил он.
- Молдавия жить, учить румынский, гость ебанный, - сказал пастушок сурово.
- Гм, виноват, - сказал Лоринков. - Так что там с гостями?
- Несколько человек, крепкий, физически развитый, интеллектуально также вполне, - сказал Сашка, как раз ночью слушавший по «Маяку» урок русского на тему «Описать облик человека».
- Чего хотели? - сказал мужчина.
- Спросить где есть прятаться ты, - сказал пастушок.
- Вы, - сказал Лоринков.
- Почему вы? - сказал пастушок.
- Есть один твой, значит ты, - сказал он.
- А что твоя им сказать? - спросил слепец, перенимая манеру разговора мальчика.
- Моя сказать правда, потому что правда есть высший добродетель всякий мыслящий и уважающий себя человек, - процитировал радио-урок русского, цитировавший Чехова, пастушок Сашка.
- Твоя есть дебил, - горько сказал Лоринков.
- Еще они передать тебе один предмет, - сказал пастушок, не обидевшись на незнакомое слово «дебил», которое, видимо, служило Лоринкову подобием английского «соу», так часто он его произносил.
- Какой? - сказал Лоринков и от страха даже перестал притворяться слепым.
- Вот она, - сказал пастушонок и протянул руку.

Лоринков, замерев от ужаса, увидел на ладони пастушка оранжевый кружок, в позапрошлой жизни служивший номерком в какой-то раздевалке.

- Ебическая метка, - прошептал он в страхе.
- Ебическая метка, - кивнул пастушок.
- Так они и сказать, - сказал он.
- Передать еще, твоя отдавать карта где есть зарыт тумбочка, тогда тебя оставлять живой, - сказал он.
- Ну и вонь! - сказал он.
- Бабка Параскевья сраный и ее сраный фасолица, и ты сраный! - сказал он, задыхаясь.
- Пардон, - сказал Лоринков.
- А говорить не француз, - сказал осуждающе пастушок.
- Малец, слушай меня, - схватил его за руку Лоринков и жарко задышал в лицо луком, фасолицей и вином, отчего Сашке Танасе снова стало плохо.
- Люди эти разбойники, - сказал он.
- Смерти моей хотят, - сказал он.
- Пидары, русские фашисты гребанные, расисты и русофобы! - сказал он.
- Антисемиты блядь! - сказал он.
- Ты хоть понимаешь что я говорю? - спросил он.
- Твоя ругаться, - сказал Сашка.
- Верно, а твоя слушать, - сказал Лоринков.
- Ночью я соберусь, и тихонько из села уйду, а ты ничего не говори тем злым людям, что пришли, - сказал Лоринков.
- А когда они поймут что я ушел, скажи, что я в сторону Приднестровья побрел, - сказал он.
- И что слепой я понарошку, тоже не говори, пусть думают, что за инвалидом охотятся, - сказал он.
- Все понял? - сказал он.
- Моя помочь твоя, ладно, - сказал пастушонок.
- А твоя мне за это подарить своя блокнота? - спросил он.
- Это еще зачем? - спросил Лоринков.
- Моя мечтать стать писатель! - сказал пастушок.
- Моя тоже! - сказал Лоринков.
- Ладно, половину блокнота тебе, - сказал он.
- По еблу! - сказал мальчишка.
- В смысле по рука! - сказал он.

Лоринков, в мыслях перенесшийся в Москву, где он намеревался схорониться в Литинституте, глубоко вдохнул кислый, вонючий воздух подвала, и сказал с чувством:

- Прощай, немытая Молдова, страна рабов, страна мудил!

ХХХ

Но честолюбивым планам псевдо-слепца не суждено было сбыться.

Ночью Лоринков, собравшийся бежать из села, услышал, как отпирается дверь подвала. От страха у него случился удар, который он поначалу принял за обморок. А когда все понял, было поздно... Лоринков лежал на полу без движения, остывал, и жалел лишь, что случилось все в подвале, а не под чистым небом. Хотелось перед смертью увидеть звезды. Нестерпимо болела левая рука. Боль разливалась по телу и стискивала грудь. Лоринков даже голову не мог поднять, чтобы посмотреть, кто это шуршит рядом с ним. Мышь ебанная, устало подумал псевдо-слепец. Но это оказался пастушонок Саша Танасе...

Деловито обшарив тело, пастушонок, торжествуя, вытащил из кармана Лоринкова блокнотик. Перелистал, светя фонариком, улыбнулся. На поступление в Литинститут и место второразрядного русского писателя хватало. Значит, это уже уровень лучшего молдавского классика, знал подкованный в литературе пастушонок. О-ла-ла, неожиданно весело подумал он.

- Сашка, ты? - слабым голосом спросил Лоринков.
- Моя, моя, - сказал пастушок, погасив фонарик.
- Они ушли? - спросил Лоринков.
- Они не есть существовать, - сказал пастушонок.
- Они есть мой оргазм то есть фантазм, - сказал он.
- Моя есть играть воображений, чтобы все получаться как в рисованный кинофильм «Остров сокровищ», - сказал он.
- И ты сдохнуть, а моя получить все! - жестко сказал он.
- Корочка член Союза Писателя Молдова, бюст на Аллея классик, почет и уважения, ебанный блядь рот! - сказал пастушонок.
- Дастархан не вынести двоих! - сказал он красивую, услышанную где-то, фразу.
- Дастархан это скатерть... - сказал, умирая, Лоринков.
- Не тебе, гребанная русская чурка, учить меня узбекский язык! - сказал пастушок.
- А как же гуманизм?! - спросил, страдая, слепец.
- Умирать ты сегодня, я завтра! - сказал Сашка Танасе.
- Это есть гуманизм природа, - сказал он.

И пошел к выходу.

- Во имя Господа всемилостивого и всемогущего! - сказал Лоринков.
- Глоток вина перед смертью! - сказал он.

ХХХ

… Позже, глядя на свой бюст на Аллее классиков, установленный за Нобелевскую премию, полученную за произведение «Табор уходит на ПМЖ» — переписанное из блокнотика Лоринкова, - бывший пастушонок Сашка Танасе задумчиво улыбался. Вспоминал, как - услышав предсмертную просьбу, - вернулся к бочке, нацедил стакан вина, и поднес кружку к губам умирающего. Как тот, булькая и сплевывая, отпил чуть-чуть, и умер на руках у мальчишки. Как пастушонок закопал его под бочкой — чтобы несчастный напился уже хотя бы после смерти, - и присыпал песком. Как никто ничего не заподозрил, потому что каждый житель деревни давно уже мечтал убить чужака и украсть все его деньги. Значит, кому-то повезло, думал каждый в деревне. Интересно, кому, думали деревенские.

Думая об этом, Сашка Танасе часто вспоминал фразу, которую слепой произнес, выпив вина, после чего умер.

Кажется, она звучала так.

- Драгоценный мой! Брынза не бывает зелёного цвета! Это вас кто-то обманул.

Что это значит, и какое отношение имеет к истории слепого, Саша так никогда и не понял.

КОНЕЦ
Tags: Кишинев, Лорченков, Молдавия, Москва, Россия, литература, рассказы, строительство, фотография
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments